Прослушать рассказ в исполнении Милицы можно ЗДЕСЬ logo

 

Вечерний концерт


Повторное наступление планировалось на утро. Теперь уже не враг гнал нас, но мы наступали. Схватка произошла утром, были погибшие. Раненые стонали в палатках и под открытым небом. Пахло весной и кровью.

Один из моих товарищей попросил Володьку сыграть что-нибудь. Володька Артемьев заканчивал Консерваторию, когда началась война. Говорил, что учился на фортепианном отделении, но виртуозно играл и на аккордеоне. Аккордеон он пронес с собой всю войну. Этот инструмент охраняли даже больше, чем полковое знамя. Сколько наших товарищей таскали на себе этот аккордеон в футляре! И терялся он, и два раза отбрасывало его взрывной волной, но выжил инструмент! Мы тогда еще шутили, что гармошка даже ни разу не была контужена!

Многие солдаты спали у костров, и только небольшая кучка ребят собрались возле Володьки. Сначала он сыграл «Ой, мороз, мороз», потом завел «Степь». Военных песен петь не хотелось: весенний ветер проникал до души, затрагивая те воспоминания, которые были связаны с мирным временем. Подошел командир, а с ним и политрук. Мы грелись у костра, и я не мог тогда сказать, что обогревало меня больше: тепло огня или музыка.
Другой солдат, из интеллигентных, сказал: «А давай-ка разомни пальчики. Уважь классика». Мы-то знали, о чем он говорит. Володьку не надо было особенно уговаривать, и он заиграл Баха. Это я только на войне узнал, что был такой композитор. Володьке за то низкий поклон. Сам-то я из Воронежской деревни, откуда и знать-то!

Это было далеко не впервой, когда Володька играл Баха на аккордеоне. И каждый раз это было потрясением для меня. Вот и тогда, в тот вечер, звуки переливались, переплетались, это было так красиво, сильно, эмоционально. В этих звуках я слышал необузданную силу всего мира: силу реки, рев приближающегося бомбадировщика, летний гром, стрельбу из автоматов, утренний крик петухов, звук ветра в роще. Все переплеталось в этой музыке. Это было ужасно и прекрасно! Я рыдал так громко, что командир подсел ко мне и прижал к себе.

По другой стороне поля стояли немцы. Мы могли видеть огни их костров и слышать их смех. Они так же, как и мы, ожидали утреннего боя.

Когда Володька закончил играть, я попросил его сыграть еще. «Помоги душу очистить перед боем. Как знать, что ждет-то. Проплачусь, душеньку промою» – просил я его. Володька уже собрался играть, как вдруг с другого края поля, где стояли немцы, понеслись звуки… аккордеона. Как сказал потом Володька, музыка была тоже Баха. Все наши, кто не спал, повернулись в сторону звуков. Немец играл здорово, не хуже Артемьева. Хотя было темно, но свет костра помог мне разглядеть горящие глаза нашего музыканта. Володька встал на ноги и, как будто загипнотизированный, попытался пойти навстречу музыке. Встал на ноги не только он, но и наш политрук. Их глаза встретились, и Володька опять сел на бревно.

Немец закончил играть. Воцарилась тишина. После недолгой паузы Володька опять начал играть. Потом опять немец. Потом опять Володька. Политрук не отходил ни на шаг, но не вмешивался. После нескольких исполнений обеих сторон, когда опять стало тихо, командир закрыл лицо руками. Он плакал. Он сказал очень тихо, только два солдата, сидящих совсем близко с ним, могли слышать: «Какой ужас, какой ужас».Что он хотел этим сказать, мы так и не узнали тогда. Но теперь-то я понимаю.

На рассвете начался бой. Он сразу не заладился. Казалось, что ни мы, ни немцы не имели сил драться. Бой выглядел больше как возня, чем акт войны. Выстрелы были необдуманные, будто заведомо выпущенные в воздух. Техники у обеих сторон не было, поэтому в ход помимо оружия пошел и рукопашный бой. Я был рядом с Володькой. И хотя внимание в бою направлено полностью на сам процесс, я увидел, как Володька уже собирался сцепиться с немцем. У немца был кортик, у Володьки – автомат без патронов. Они кинулись друг к другу и словно застыли на расстоянии вытянутой руки. Они смотрели в глаза друг другу, как мне казалось тогда,очень долго, а на самом деле, наверное, не более нескольких секунд, и было ощущение, что они вот-вот начнут обниматься. Уже улыбки появились на их лицах. Тут раздался голос политрука: «В атаку, братцы, погоним немца! Сдохни, гадина». И мы гнали, но вся эта погоня выглядела, как замедленная съемка. Будто мы заранее договорились, что будем играть в «догонялки».

В тот день погибших не было, были раненые. По крайней мере, с нашей стороны. На поле боя не было ни одного мертвого человека.

Я до сих пор все же не пойму, каким образом политрук никого не убил, и другие солдаты, которые не слышали вечернего концерта, а спали, тоже никого не уложили. Это до сих пор остается для меня загадкой.

Все однополчане, кого я описываю в этом рассказе, дошли до Берлина. С Володькой мы расстерялись и встретились в 1958 году в Лионе, где я живу по сей день. Но это уже другая история.

Заходя иногда в собор и слушая, как играет органист, я возвращаюсь к тому вечернему концерту, который так и остался чудом в моей жизни.

Записано Леной Смирновой 18 января 2015 года.

*    *    *
*****************************************************************************************************************************************************************************************************

 

Leave a Reply

Advertisements

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s